отзывы >>
Давным-давно, еще до закона, объявившего в 1843 году проституцию штукой «терпимой», в местности, прозванной «Крестами», обитали киевские «повии». Жили они скромно, патриархально и благочестиво. Носили простое платье и украинские национальные костюмы и принимали клиентов только до второго утреннего звона Лаврской колокольни.
Едва раздавался звон «благодатной», хозяйка крестилась и выгоняла гостей. И те, трезвые ли, пьяные, тому подчинялись…
Об этой «благообразной» проституции, царившей в стенах богоспасаемого и богомольного Киева, свидетельствует в своих «Печерских антиках» Николай Лесков. Добавляя, что к «крестовским дивчатам» «добрые люди хаживали в гости со своею «горілкою, з ковбасами, з салом і рибицею», а те из всей этой приносной провизии искусно готовили смачные снеди и проводили со своими посетителями часы удовольствий «по-фамильному».
Но было это очень давно. И когда в 1849 году писатель поселился в Киеве, здесь правили бал уже другие «дивчата», возвеличенные в других романах.
ГРАФИНЯ-СОДЕРЖАНКА
После выхода в свет знаменитого романа Дюма-сына о прекрасной и несчастной куртизанке Маргарите Готье «Дама с камелиями» этот цветок сразу вошел в моду среди киевских дам. А киевские мужчины стали именовать местных кокоток «камелиями»…
«Камелии» также были в моде. Каждому уважающему себя светскому льву полагалось содержать личную «звезду полусвета». Киев слыл городом самых фешенебельных кокоток, к услугам которых прибегал во время визитов даже царь Николай. И если бы кто-нибудь вознамерился написать бульварный роман о прекраснейшей и, безусловно, самой удачливой и самой бессердечной из них, его творение наверняка могло бы поспорить с произведением сына «Трех мушкетеров». Что там! Плод воображения Дюма-отца, роковая Миледи, меркнет в сравнении с реальной графиней Потоцкой.
В то самое время, когда в 1846 году прототип Маргариты Готье – куртизанка Альфонсина – умирала от чахотки в Париже на площади Мадлен, на Контрактовой площади в Киеве проходил бал, где впервые появилась безвестная киевлянка, дочь полковника.
Сирота-бесприданница, она тем не менее считалась девицей хорошего происхождения и была допущена в свет. Об удивительной красоте мадемуазель заговорил весь город, и на одном из концертов ей судилось привлечь взгляд самого генерал-губернатора Киева Дмитрия Гавриловича Бибикова.
«Бибик» был известен как ловелас и волокита, об амурных похождениях коего слагались анекдоты. Вскоре бедная девушка стала его любовницей. То, что у ее пятидесятилетнего аманта нет одной руки, но зато имеется двое детишек и законная жена, и на брак с ним нет никаких шансов, юную красавицу не смущало нимало. Все это не помешало ей уговорить губернатора составить ее счастье и пойти под венец… с самым богатым помещиком Юго-Западного края графом Мечиславом Потоцким.
Но блистательный хеппи-энд оказался на поверку только прологом трагедии. Получив официальный статус, новоявленная графиня покинула поместье супруга и вернулась в Киев к любовнику. Будучи невестой Потоцкого, нищая красотка заключила с женихом немыслимый по тем временам брачный контракт, согласно которому должна была получить миллион рублей за рождение первенца. Но, поразмыслив, графиня нашла более простой и приятный способ извлечения средств. С помощью всевластного генерал-губернатора она попросту упекла мужа в Сибирь, обвинив того во всех смертных грехах и обратившись в самую богатую «соломенную вдову» Украины.
Однако ни баснословное богатство, ни титул, ни высочайшее покровительство не помешало ей продолжить карьеру графини-кокотки. И Бибиков, сбывший с рук не одну поднадоевшую пассию, стал лишь очередной жертвой киевской «дамы с камелиями».
Ее необыкновенная красота, ярче прежнего засиявшая в оправе бриллиантов, кружев и бархата, невиданной роскоши, лучших в Киеве экипажей и рысаков, кружили голову многим. И исправно навещавший ее по несколько раз на дню генерал-губернатор был прекрасно осведомлен о наличии длинных и ветвистых рогов на своей голове. Графиня не делала секрета, что в отсутствие Бибикова ее особняк на аристократической Липской улице посещают другие «клиенты». Но сохранивший непреодолимую страсть к ней на долгие годы, легендарный сатрап, самодур и грубиян губернатор, покорно терпел от своей «камелии» все.
Воистину цветок, ставший в середине XIX века «эмблемой холодности и черствости чувств, эмблемой тех красивых, но бессердечных женщин, которые не любя завлекают, разоряют и губят», мог бы украсить ее фамильный герб.
СВЯТАЯ ВОЙНА ЗА… БОРДЕЛИ
В то самое время, когда, поправ божьи клятвы, данные у алтаря, авантюристка-графиня зарабатывала свой первый миллион на торговле собой, иные, копеечные, «камелии» напирали на иные святыни.
С 1850 года Киев не зря начал именоваться «городом церквей и борделей». По распоряжению того же Дмитрия Бибикова все официальные публичные дома были переведены на Андреевский спуск. Самый большой и роскошный притон планировали построить прямо у подножия Андреевской церкви, возведенной в том месте, где, согласно Нестору, апостол Андрей Первозванный воздвиг свой крест как знамение обращения сей земли в христианство!
С тех пор в городе шли две гражданских войны. Борьба за Святую гору против борделей. И борьба за бордели! Епископ Антоний и прочие духовные лица строчили начальству жалобы. Мол, глазам сотен паломников и именитых гостей, вознамерившихся посетить первейшую святыню Руси, предстает дивная картина. Едва ли не у каждого дома на Андреевском взвозе горит красный фонарь. Порядочным дамам стало неприлично посещать службу в церкви, на паперти которой публичные женщины устраивают свои игры, богослужения заглушаются криками уличных драк…
То шла вторая война. Ежедневно на спуске кипели жестокие кулачные бои между офицерами, юнкерами и студентами, возжелавшими поделить меж собой андреевских девок. Дело это они, в свою очередь, также почитали святым – и сражения длились не один год, принимая порой безобразные формы.
Однажды зимой студенты устроили настоящий штурм спуска, вышибая оттуда всех военных и поджигая дома, где тех принимали. Скандал, последовавший за их военной победой, накрыл город. Вспылив, генерал-губернатор отправил студенческих вождей в казематы. Эффект был почти анекдотическим. Вместо того чтобы вернуться за парты в учебные заведения, оставшиеся студиозусы оккупировались в публичных домах, дабы не отдать врагу завоеванное потом и кровью. И даже те из киевских студентов, которые сроду не посещали дома терпимости, немедля покинули свои общежития и перебрались жить в бордели во имя корпоративной чести!
Самое же удивительное в этой истории то, что в войне с верховными властями и армейскими низами победили… студенты. Последующий год они царствовали в андреевских борделях безраздельно. И чтобы изгнать их оттуда вместе с непотребными «барышнями», понадобилось вмешательство ни много ни мало царя.
Как раз в то самое время, когда в 1854 году банды студентов обливали керосином неугодные им притоны разврата, привечавшие господ в эполетах, в Киев перебрался известный путешественник по святым местам генерал Муравьев. Он давно мечтал купить дом напротив Святой Андреевской горы. А осуществив мечту, счел открывавшийся из окон вид на десятки домов терпимости нестерпимым и, будучи в близких отношениях с цесаревичем, будущим императором Александром III, очень быстро очистил любимый пейзаж. В течение года все красные фонари Андреевского спуска погасли.
Но то, от чего генерал очистил свой взвоз, понятно, никуда не девалось…
10 РУБЛЕЙ ШТРАФА ЗА ИЗНАСИЛОВАНИЕ
Любопытный факт. Во время всеобщей переписи 1874 года было насчитано 67 заведений, имеющих отношение к здоровью граждан. В перечень подобных оздоровительных комплексов, помимо госпиталей, больниц и аптек, были зачислены и 29 домов терпимости!
Изгнанные со Святой горы местные «здравницы» перебрались на тогдашнюю окраину Киева – нынешнюю улицу Шота Руставели, тут же получившую нелегальное имя «улица сирен». Тамошние сирены, за тридцать лет постепенно заселившие Малую Васильковскую, Эспланадную и часть Жилянской, действительно выли. Причем прегромко. С вечера до утра по тротуарам разгуливали стаи «ночных фей», распевая своеобразные гимны собственного сочинения. Закончилось все точно по греческой мифологии – смертью высокопоставленного странника по злачным домам – губернатора Гудим-Левковича, очень некстати скончавшегося в объятиях профессиональной «певуньи».
В Киеве разразился новый бордельный скандал. Дома терпимости снова нужно было куда-то девать. И домовладельцы Ямской улицы подали прошение, предлагая перевести заведения к ним, аргументируя это тем, что они крайне нуждаются в доходе, а арендную плату притоны платят повышенную. Это беспринципное письмо, написанное в мае 1885 года простыми мещанами и опубликованное в «Киевлянине», вызвало шквал возмущения. Но начальство удовлетворило прошение…
С сего добровольного шага ямчан в «Яму» Александр Куприн и мог бы начать свой одноименный роман о крахе патриархального и богомольного Киева.
«На улице – словно праздник пасха: все окна ярко освещены, веселая музыка скрипок и роялей доносится сквозь стекла, беспрерывно подъезжают и отъезжают извозчики», – свидетельствует он в творении, ставшим навеки символом киевской проституции конца XIX века. Живописуя и дорогие – трехрублевые заведения, и рублевые, и пятидесятикопеечные, где обитали грязные, немытые шлюхи, с ввалившимися сифилитическими носами. Сонм существ, которые «с равнодушной готовностью, с однообразными словами, с заученными профессиональными движениями удовлетворяют, как машины» своих гостей, «чтобы тотчас же после них, в ту же ночь, с теми же словами, улыбками и жестами принять третьего, четвертого, десятого мужчину». «И так без конца, день за днем, месяцы и годы живут они… четыреста глупых, ленивых, истеричных, бесплодных женщин».
В иных домах терпимости «барышень» содержали в чистоте и порядке, в других держали впроголодь, избивали ногами и батогом, вынуждая заниматься промыслом даже в «дни ежемесячного очищения», даже брюхатых, даже неизлечимо больных. Карьера шлюхи была недолгой – немногим удавалось дотянуть до тридцати, за пару лет их цена падала от двух рублей до стопарика водки. Город с чавканьем перемалывал тысячи женских тел и требовал новых. Тип «крестовских девчат» исчез без следа. Канул в Лету и некогда известный в Киеве дом за Канавой, где девушки были одна краше другой, а «маменька» впрямь относилась к ним как к родным дочерям. Не принимала неизвестных клиентов, опасаясь, что те обидят ее девчат, и при случае сама выдавала их замуж, снабжая приданым.
Нынче полиция арестовывала совершенно новых «мамаш». Одна из них, проживавшая на Крещатике, 41, подбирала на улице и брала у бедных родителей «на воспитание» девочек 13–14 лет. Величая себя «приемной матерью», она обучала «дочек» удовлетворять мужчин, продавала их невинность, а после и их самих в иногородние бордели. Другая занималась «удочерением» насильно. В прошлом проститутка, которой удалось «дослужиться» до статуса бандерши, она публично хвасталась, что через ее руки прошло более двух тысяч девиц – дочек чиновников и обывателей. Девушек заманивали к ней, опаивали и жестоко насиловали. Жалоба, поданная на торговку живым товаром, гласила: «Любое наказание будет меньшим, чем то зло, которое она причинила, даже каторжные работы!». Растлительницу присудили к 10 рублям штрафа. Затем, после долгого судебного разбирательства, усилили кару – две недели ареста.
Впрочем, проводя ревизию, блюстители порядка нередко находили в борделях и иные свидетельства. Расписку некой солдатки Марии, подтверждающей, что она добровольно отдает свою пятнадцатилетнюю дочь в публичный дом. Расписку отставного капитана Шляхова о том, что он по собственной воле сдал родную дочь в аренду сроком на год…
Круг замкнулся. Если еще пятьдесят лет назад и «повии» вели благочинную жизнь правоверных мещанок, теперь грань между общественной «ямой» и добропорядочной обывательской жизнью стала тонка, как никогда. В книге одного из заведений были записаны «девушка дворянского происхождения, молодая вдова чиновника, две мещанки, три селянки и солдатская дочка».
И чем больше девок на любой вкус предоставляли «гостям» тридцать официальных домов, десятки тайных притонов, замаскированных под мастерские по пошиву корсетов, расплодившиеся по всему городу «фиалочные заведения», дешевые «минерашки» и чайные, где, выпив стакан минеральной воды, можно было поиметь шлюху за пятак – тем сильнее пресыщенный клиент жаждал порядочных!
И тем меньше порядочных оставалось.
ЖЕНСКАЯ МЕСТЬ
Как-то раз жена уважаемого и богатого киевского купца Анна Мендель узнала, что супруг изменяет ей. Первым ее желанием было убить его и покончить с собой. Дама исключительной красоты, она с юности была окружена массой поклонников, но никогда не давала благоверному и малейшего повода для ревности, так как любила его всей душей. Тем сильнее был удар.
«Нет, убить его слишком мало. Надо заставить его мучиться так же, как он заставил страдать меня. Пусть ценой моей собственной жизни!» – решила обманутая. И измыслила страшную месть. Покинув детей и супруга, красавица пошла на панель и начала публично продавать себя направо и налево. Она достигла цели – такого скандала муж не вынес. Спасаясь от бесчестия, он покинул Киев и скоро умер. А прекрасная мстительница заплатила обещанную ей цену – отныне вернуться к своей прежней жизни она не могла. И со временем стала хозяйкой самого аристократического салона свиданий, известной в узких кругах, как Мамаша Гинди.
Все клиенты Анны Гинди были как на подбор – богатые помещики, предводители дворянства, высшая администрация вплоть до губернатора города. Женщины, с которыми их сближала хозяйка, не хуже – только порядочные! Некоторые приходили к ней сами. Богатые и красивые вдовы посещали салон не ради денег, а сугубо для флирта, и выбирали себе там мужчину по вкусу. Некоторые, придя один раз, уже не могли не вернуться…
Облюбовав на улице особо прелестную семейную даму, Мамаша Гинди сводила с ней знакомство и приглашала в гости. Что было дальше? Трудно ли сморить красотку снотворным, раздеть и сфотографировать на коленях у неизвестного усача-кавалера? И вот страх, что любимый супруг узнает об этом, вынуждает ее изменять ему вновь и вновь.
Новшество же таких «аристократических» заведений заключалось в том, что фактически женщины, находившиеся там в услужении, оставались порядочными – девушками, матерями семейства. Никто не отрывал их от мужей и родителей, они занимались проституцией тайно. В начала ХХ века секретные бордели, обслуживающие чистых господ, которых интересуют лишь честные женщины, перестали казаться оксюмороном.
Газеты пестрели рассказами, о том, как приехавшая в Киев учительница была приглашена во вроде бы приличный дом, где ее связали и собирались отправить в притон на Кавказ (спаслась несчастная чудом). Как к хорошенькой даме подошли на улице и, приставив нож к горлу, принудили идти на квартиру, откуда намеревались свезти ее в харьковский дом. Правда, при ближайшем рассмотрении обнаружилось, что хорошенькая жертва была не такой уж невинной, а так называемой «полушелковой»…
Начиная с 1905 года, по неписаному закону Крещатика, на четном участке от Прорезной до площади Независимости женщины без сопровожденья мужчин ходили только в том случае, если были проститутками – явными. Их, хриплых, курящих, размалеванных желтобилетниц было невозможно не узнать. Но и на прочих отрезках главной улицы города, в садах и скверах бродили такие же шлюхи – скромно и со вкусом одетые, маскирующиеся под благообразных учительниц, модисток, курсисток, безутешных вдов, в черном платье и шляпке с вуалью, мужних жен, которые вели за руку одолженных у кого-то детей. Спрос порождал предложение! «Полушелковые» профессионалки прикидывались порядочными. Для порядочных проституция стала своеобразным хобби.
В 1910 году полиция накрыла очередной «аристократический» дом, прятавшийся под вывеской зубного кабинета. В числе дам, регулярно приходивших «лечить зубы к дантисту», были две девушки из интеллигентных семей, одна гимназистка и одна жена офицера. Все они ходили туда без принуждения, с целью заработать себе на наряды. Впоследствии большинство из таких «полушелковых» барышень возвращались в семью или выходили замуж, оставаясь в глазах общества ничем незапятнанными.
Примерно в то же время на стол вице-губернатора Киева легла бумага, свидетельствующая о еще более прискорбном факте. Среди учащейся молодежи женского пола было зафиксировано огромное количество распутных девиц. Оные не видели ничего зазорного в том, чтоб отдаваться мужчинам. Некоторые делали это прямо в парках. Совершенно бесплатно! Из убеждений, что понятие девичьей невинности давно устарело, и необходимым условием женской свободы является право распоряжаться своим телом по своему усмотрению.
Здесь история киевских шлюх, описав полный круг, обратилась в спираль. Грань между проституцией и развратом, развратом и свободной любовью стала слишком размытой.
Дальше как закономерный итог были звонкие лозунги Саши Коллонтай, ставшей после Октябрьского переворота наркомом пропаганды Украины и заведующей отделом по борьбе с проституцией.
Бороться с этим буржуазным явлением товарищ Коллонтай предлагала просто – позволить всем заниматься сексом, когда они хотят и с кем хотят, что само по себе сделает проституцию вещью бессмысленной. И логика в ее рассуждениях вроде была…
Но все же сейчас, когда страстные мечты наркома стали реальностью, оказалось, логичнее всех рассуждал дореволюционный венеролог Тарновский: «Уничтожьте пролетариат, распустите армии, сделайте образование доступным, дайте возможность вступать в брак всем желающим, гарантируйте им покой в семейной жизни и убедите всех жить морально, честно, по законам христианским и тогда… и тогда все-таки будет существовать проституция».
