отзывы >>
Когда-то давным-давно на пустынном берегу, в двадцати метрах от моря вырос каменный дом. Увитый хитросплетением множества многоярусных палуб-террас, он был похож на корабль. Нос «корабля» был повернут на восход, так, чтобы в окна с диковинными рамами в виде «солнышек» попадали первые лучи.
Туда приезжала женщина с именем моря. И женщина, получившая там имя морского черта. И мужчина, придумавший там сказанье о женщине «Бегущей по волнам».
И многие из тех, кто приезжал туда, считали хозяина дома-корабля, язычника и солнцепоклонника, чародеем, волхвом.
Недаром же в год, когда киевлянин Максимилиан Волошин решил поселиться в Коктебеле навечно, там произошло землетрясение, и на скале Карадага появился его профиль.
МОРСКОЙ ЧЕРТ
Художник, поэт, литературный критик Макс Волошин, вошел тем не менее в историю литературы и Крыма совсем в ином качестве – как гостеприимный хозяин Коктебеля, построивший на краю крохотной, безвестной деревушки первый «дом творчества».
Представьте маленькую почти безлюдную бухту в полукружии вечных скал. Землю, пропитанную древнегреческими мифами, – ту самую, воспетую Геродотом Киммерию, где Орфей вошел в Ад. Хозяина в дивном греческом балахоне, говорящего вам: «Здесь могилы древних богов, а новый бог не пришел». Ночные чтения на террасах. Шуточные спектакли. Ритуальные шествия во славу восходящего солнца. И художников, писателей, поэтов, артистов, воображающих себя древними эллинами.
Для того чтобы провести лето в доме Поэта, не обязательно было даже знать его лично (тот же Михаил Булгаков познакомился с Максом только по приезде сюда) – достаточно было прийти, прибыть на его обетованную землю и вписаться в колдовской поэтически-языческий мир.
В гости к Максу приезжали Горький и Грин, Соловьев, Гумилев, Толстой, Мандельштам, Ходасевич, сестры Цветаевы и еще десятки, сотни менее известных, безвестных, вспыхнувших и погасших… Одной из которых стала взорвавшаяся ярко и страстно и погасшая вмиг звезда – Черубина де Габриак.
На самом деле ее звали Лиза – Елизавета Дмитриева, да еще и Ивановна. И была она простой учительницей, который год безуспешно пытающейся протащить в печать свои стихи. Круглолицая, хромающая на одну ногу, потерявшая девственность в 13 лет и получившая в обмен от своего соблазнителя теорию о «красоте греха» – она являла собой типичный образчик дореволюционной барышни, в глубинах души которой бушует хаотичная смесь феминизма, демонизма поэзии, жажды женских свобод и простого бабского счастья.
На знаменитую дачу Волошина Елизавету привез начинающий поэт Николай Гумилев. В промежутке между восьмым и девятым отказом будущей жены и будущей первой поэтессы империи Анны Ахматовой он увлекся Лизой. Согласно автобиографии Дмитриевой, между ними разгорелась «молодая и звонкая страсть», и он просил ее стать его женой не раз. Согласно утверждению самого Гумилева, он просто спал с ней. Это разночтение во взглядах на страсть и стало впоследствии причиной последней, нашумевшей и романтической дуэли уходящей эпохи, поставившей жирную и некрасивую кляксу в финале едва ли не самого красивого из курортных романов…
«В Коктебеле все изменилось… То, что девочке казалось чудом, – свершилось. Я узнала, что М.А. любит меня, любит уже давно, – к нему я рванулась вся», – засвидетельствовала в своей «Исповеди» Лиза. М.А. – Макс Волошин был старше ее на 10 лет и, конечно же, женат (и, конечно, уверял, что между ним и художницей Маргаритой Сабашниковой все кончено). «Исповедуясь» незадолго до смерти, Лиза пишет, что считала себя страшно виноватой перед Гумилевым, но попросила его уехать. Проживавший там в одно лето с ними Алексей Толстой писал, что отвергнутый встретил любовную неудачу с изрядной иронией и отправился ловить тарантулов. Так или иначе, выпустив ядовитых пауков из банки, юный поэт убрался прочь, а 22-летняя учительница «…до осени жила лучшие дни моей жизни».
Здесь, в Коктебеле, родилась Черубина. Ее породил чародей Макс, обожавший мистификации и розыгрыши, неотделимые от жизни его творческого «детского сада». «Габриаками» (имя этого беса упомянуто в «Демонологии» Бодлера) Волошин издавна звал обглоданные морем коряги, похожие на диковинные существа. (Один из «габриаков», украшавших его мастерскую и похожий на бегущего человечка, однажды и пробудил в фантазии его гостя Александра Грина идею романа «Бегущая по волнам».) От своего возлюбленного Елизавета Ивановна получила фамилию веселого морского чертика, ангельское имя «херувим», многозначительную приставку «де» и четкий план действий...
Осенью того же 1909 года главный редактор известного петербургского журнала «Аполлон» Сергей Маковский вскрыл лилового цвета конверт и извлек надушенное письмо, подписанное некой полурусской-полуиспанкой Черубиной де Габриак. Немыслимые по эротической смелости стихи бедной учительницы, осмеиваемые и отвергаемые, немедленно были опубликованы. Номер распродался в мгновение ока. Перепечатанные, переписанные от руки строки дошли до провинции. Экзальтированные уездные барышни заучивали их наизусть. Не менее экзальтированные литературные небожители восхваляли талант Черубины в статьях…
Чувственная, грешная, загадочная, колдовская, она представлялась им невероятной красавицей. Ее письма были переложены засушенными листьями. Ее шепчущий голос в телефонной трубке сводил всех с ума. Она звонила в «Аполлон» и рассказывала, что не может явиться миру – она воспитывалась в католическом монастыре, в семье ее царит тюремная строгость, – и ненароком роняла: «Вечером я буду в театре…». Новость распространялась молниеносно – весь литературный бомонд отправлялся взглянуть на юную испанку-аристократку, католичку-грешницу, единодушно «узнавая» ее в самой прекрасной женщине, присутствовавшей на спектакле… И красота волошинской мистификации была слишком огромна, чтобы на контрасте с ней месяц водимые вокруг пальца, поголовно заочно влюбленные в Черубину поэты и критики могли признать бедную Лизу.
Отринутый ею Николай Гумилев публично поклялся, что завоюет сердце этой монахини-колдуньи. Дмитриеву, прибывшую в Петербург вместе с Волошиным, он боле не замечал – так же, впрочем, как и все остальные. Никто не отреагировал на недвусмысленные Лизины «пародии на Черубину», которые она прочла в «Башне» у Иванова. Услыхав от Дмитриевой более чем прозрачный намек: «С тех пор как я вернулась в Петербург, у меня появился двойник. Он преследует меня…» – Гумилев только пожал плечами.
Быть обожаемой, боготворимой и в то же время оставаться для всех тусклою золушкой – это было невыносимо! К тому же в Питере Волошин все чаще встречался с женой... И как-то возвращаясь домой в компании случайного литератора, видя, как тот зевает, слушая ее рассказы о теософии и преображении личности, Лиза не выдержала. «Черубина де Габриак – это я», – сказала она и в подтверждение слов поцеловала его в губы и… провела с ним страстную ночь.
Ее хромое, круглолицее «я» ей не простили. То, что было для испанской красавицы смелостью, стало для обычной учительницы жалким падением. То, что вчера восхвалили, сегодня оплевывали. Ее обозвали Акулиной де Писаньяк. Авторство ее стихов приписали Максимилиану Волошину. И зря, зря бедная Лиза тужилась, пытаясь вести себя, как роковая дама. Тот, кто вчера собирался завоевывать сердце «колдуньи», подошел к ней и объявил прилюдно: «Мадемуазель, Вы распространяете ложь, будто я собирался жениться на Вас. Вы были моей любовницей. На таких не женятся». На следующий день в редакции «Аполлона» Гумилев получил за оскорбление Елизаветы пощечину от Волошина, Волошин от Гумилева – вызов на дуэль.
Стрелялись 22 ноября на Черной речке, как Пушкин и Дантес из древних, чуть ли не пушкинской поры, пистолетов. Но эта последняя в истории нашумевшая дуэль завершилась пшиком. Никто ни в кого не попал (много лет спустя они помирились). Поединок ради чести прекрасной даме – не добавил Елизавете Дмитриевой ни чести, ни красоты. А, готовый стреляться ради нее Максимилиан оказался все же неготовым развестись и жениться на той, кому подарил бессмертие, месяц славы и литературную смерть своей слишком удачной мистификацией.
Елизавета Ивановна вышла замуж за инженера Васильева, уехала с нелюбимым мужем в Туркестан и умерла в 41 год, написав перед смертью, что все счастье, отмерянное на ее унылую жизнь, уместилось в один короткий курортный роман…
А через два года после нее в Коктебель приехала девушка, некогда восхищавшаяся стихами Черубины и написавшая ей письмо, умоляя благословить ее на поэтический путь.
КОЛДОВСКАЯ ЛЮБОВЬ
«Пятого мая 1911 года… после целого дня певучей арбы по дебрям восточного Крыма, я впервые вступила на коктебельскую землю, перед самим Максиным домом, из которого уже огромными прыжками несся мне навстречу совершенно новый, неузнаваемый Макс. Макс легенды, а чаще сплетни (злостной!), Макс, в кавычках, «хитона», то есть попросту длинной полотняной рубашки… Макс полынного веночка и цветной подпояски, Макс широченной улыбки гостеприимства, Макс Коктебеля», – написала Марина Цветаева.
Это она, способная обожествить все и вся, назвала его «чародеем». «Макс, – улыбнулась поэтесса, – ты ж чародей, скажи, какой мой любимый камень?» «Сегодня вечером ты увидишь его», – ответил он.
Красота коктебельских камней фигурировала в дореволюционных путеводителях как одна из достопримечательностей Крыма. В Ялте их продавали по рублю за фунт. По воспоминаниям жены Михаила Булгакова, все гости Волошина моментально заболевали чисто коктебельской «каменной болезнью» – часами собирали на берегу разноцветные камешки и несли их на суд хозяина. Тот делил находки на классы. Низший класс – «самые вульгарные собаки» – серо-полосатые булыжники. Класс выше – «лягушки» – удивительно зеленого цвета. И высший класс – сердолики.
В тот самый день приезда, 5 мая, Марина встретила на морском берегу «приболевшего» юношу, перебирающего зелененькие и полосатые камушки, и поняла значение слов «увидишь Его». У него были огромные, в пол-лица глаза «цвета моря» (его потом всю жизнь узнавали по этим глазам). «Его чрезмерно узкое лицо» было «подобно шпаге». Он протянул ей розовый сердолик – ее любимый камень. А юноша этот был ее будущим мужем – Сергеем Эфроном.
Впрочем, в ином изложении история эта звучит иначе. «Я влюблюсь только в того, кто подарит мне мой любимый камень», – сказала Максу она. «Мариночка, – промурчал тот в ответ, с высоты своих лет, – когда ты влюбишься, тебе будет совершенно все равно. Даже если тебе подарят булыжник, ты скажешь, что это и есть твой розовый сердолик». Тем не менее, когда у моря к ней подошел неизвестный голубоглазый красавец, она вдруг загадала: «Если сейчас он найдет и подарит мне сердолик, мы поженимся». Он нашел…
И, как бы там ни было на деле, камень тот – «розовый, изнутри освещенный, крупный», пережив революции, войны, эмиграцию, самих влюбленных, он хранился как бесценный талисман их дочерью Ариадной Эфрон. И встреча была, мгновенно, раз и навсегда решившая все. И было в ней чародейство, которое трудно перечеркнуть курортной реальностью.
В день первого вступления на морскую, коктебельскую землю восемнадцатилетняя женщина с именем моря познакомилась с тем, кого в первый же миг загадала как своего жениха, с кем родилась в один день – 26 сентября и умерла в одно лето – 1941 года. Она повесилась. Он был расстрелян… Их страсть не была роковой. Она была нерасторжимой!
Полугений, полуребенок, бросившая в седьмом классе гимназию, выпустившая в 17 лет первый сборник стихов, и гимназист-сирота младше ее на год – встретившись, они так и не разошлись. «Это лето было лучшим из всех моих взрослых лет, и им я обязана тебе», – пишет Марина Максу, уехав из Крыма с Сергеем.
Я с вызовом ношу его кольцо!
– Да, в Вечности – жена, не на бумаге.
– пишет она стихи Ему.
В отличие от любимого друга Макса («чудного, сказочного Медведюшки»), отец Марины, профессор Московского университета Цветаев, понятия не имел о «вызове» дочери. Со своим «мужем пред вечностью» стихоплетка отправилась путешествовать по башкирским степям, затем в Париж. «Сережа пока живет у нас. Папа приезжает, наверное, дней через 5. Ждем все грандиозной истории из-за не совсем осторожного поведения», – сообщает она Волошину в конце сентября.
Несколько месяцев спустя Марина и Сергей обвенчались. Они стали супругами слишком рано и рано стали родителями. Но краткий, двухгодичный промежуток между их встречей и началом Первой мировой войны был периодом абсолютного, почти невозможного, бестревожного счастья.
Они получают наследство, покупают и обставляют квартиру. Марина выпускает второй поэтический сборник. Критика встречает его холодно, она воспринимает их мнение равнодушно. Она так счастлива, что вообще перестает писать стихи (за весь «медовый» 1912 год ее брака плодовитая, мыслящая стихами Цветаева написала всего два (!!!) стихотворенья). «Только при нем я могу жить так, как живу – совершенно свободная... Наша встреча – чудо, мы никогда не расстанемся», – утверждает она. И ошибается. В июне – июле 1914 года молодые супруги вновь вернутся в «летний вихрь безумия» Коктебель, обитель древнегреческих богов, и привезут туда дочь Ариадну, названную в честь любимой греческой героини. А, уезжая из дома Поэта, словно бы навсегда позабудут там свое сказочное счастье. В дальнейшем их жизнь будет состоять из сплошных расставаний.
Будет объявлена война, а она объявит мужу о внезапной, короткой, как вспышка, любви к его родному брату – Петру Эфрону, умирающему от туберкулеза. Узнав об этом, Сергей уедет добровольцем на фронт. Его брат умрет. А она влюбится платонически (?) страстно в свою подругу – Софию Парнок. Муж исчезнет на три года, а в 1917-м, когда их мир окончательно рухнет, примкнет к белому движению. Она останется с двумя детьми на руках и похоронит их младшую дочь. О нем не будет известий. А потом будет страшный слух: какого-то Эфрона расстреляли в Джанкое. И однажды, в припадке отчаяния, она напишет ему (живому или уже убитому) письмо: «Если Бог сделает это чудо – оставит Вас в живых, я буду ходить за Вами, как собака».
Бог сделал чудо. А она сдержала свое обещание. Три с половиной года спустя она получила от него долгожданную, точнее, уже нежданную весть. И всю оставшуюся жизнь следовала за ним по-собачьи – через годы эмиграции и нищеты, Берлин, Прагу, Париж. Муж пытался зарабатывать деньги, учился, издавал журналы, снимался статистом в кино – все безуспешно. Семья кое-как существовала за счет ее литературных трудов. Она пережила бестелесно-страстный роман с Борисом Пастернаком, разгоревшийся в письмах и вполне телесный – с приятелем супруга Константином Родзевичем. Но не нарушила данной клятвы.
Марина Цветаева последовала за Сергеем Эфроном и в СССР, хотя не хотела туда возвращаться. У нее не было иллюзий на этот счет. На родине ее мужа ждал арест и расстрел, а ее – веревочная петля в маленьком городишке Елабуге, где великой поэтессе отказали в месте посудомойки в писательской столовой.
И все же до последнего дня своей жизни она носила с собой розовый сердолик, подаренный им на далеком и колдовском морском берегу.
КАЖДОМУ ВОЗДАСТСЯ
Она приехала в Коктебель в то же лето. И фамилия у нее была та же. А вот имя другое… Анастасия Цветаева была младше сестры на два года, но уже была влюблена, и ее зимняя встреча на затянутых в лед Патриарших прудах уже была воспета старшей – Мариной:
Башлык откинула на плечи:
Смешно кататься в башлыке!
Смеется, – разве на катке
Бывают роковые встречи?
Но кто знает, была бы их зимняя встреча роковой, если бы девятнадцатилетний поклонник младшей Цветаевой Борис Трухачев не рванул за ней в Коктебель и не был принят в богемном, многолюдном «доме творчества» Макса Волошина, где все казалось возможным, где свобода, скалы и море презрительно отвергали законы цивилизованного мира?
Приморские романы двух сестер, двух поэтесс – шестнадцати и восемнадцати лет – родились и расцвели в однолетье и сделали их соучастницами. По примеру старшей Ася тоже умчалась с любовником в тайное путешествие. Затем они поселились в Париже все вчетвером, где, как писала Марина Волошину, дружно отпраздновали «зараз 4 рождения – наши с Сережей, Асино, бывшее 14 сентября, и заодно Борино будущее, в феврале». И хотя прибывший папа-профессор не «терпел» жениха младшей дочери, и тому приходилось пробираться в спальню невесты в просторном одеянии, дабы в случае чего сойти за женскую фигуру, – закончилось все, как водится, свадьбой.
Анастасия и Борис поженились в том же году, что и Марина с Сергеем. Их бракосочетания прошли с разницей в три месяца, их первенцы – дочь Аля и сын Андрей – родились с разницей в три недели. Но дальше пути их «любовей» разминулись. И Ася, и ее юный муж быстро охладели друг к другу и скоро расстались, разошлись без скандалов и сцен, оставшись друзьями. У Анастасии появился новый – гражданский супруг, у ее бывшего мужа – новая жена, актриса Кузнецова-Гринева. Однако, по странному велению судьбы, Борису Трухачеву было суждено умереть на руках у Аси, в том самом Крыму, где родилась их любовь. А сам Коктебель, который, томясь в эмиграции, Марина Цветаева называла «местом моей души», стал для ее сестры самым черным местом на свете.
Именно там, в мае 1917 года, отдыхая с двумя сыновьями в доме Волошина, Анастасия получила внезапное известие о скоропостижной смерти супруга – инженера Маврикия Минца. Удар был тем более сильным, что Ася любила его до умопомрачения, готова была целовать ему руки. Отправившись в Москву, вдова не поспела даже на похороны. Она вернулась в Коктебель, к Волошину, к его матери, – туда, где ей было легче пережить свое горе. И где через два месяца так же внезапно и страшно умер от дизентерии ее младший сын – годовалый Алеша.
«Я стою на Дорогомиловском кладбище не в силах что-либо понять… – напишет она в своем романе «Amor». – Еще нет младшему года, когда в девять дней от гнойного аппендицита – ошибка врачей – умирает Маврикий. А через шесть недель в Крыму умирает в пять дней наш сын, начавший ходить, говорить, так на отца похожий! Я осталась в двадцать два года одна… Алеша был веселый ребенок! Совсем здоровый. Зачем нужна его смерть? Где он?.. В Бога, в иную жизнь я не верила. Здесь же – потерян смысл». Она жаждет умереть!
В этот ужасающий миг ее первый муж Борис бросает все дела и мчится к Асе, в Коктебель, чтобы поддержать. Привозит ей, оставшейся без каких-либо средств, свои последние деньги, полученные по завещанию матери. Помогает перевести их сына Андрея в Феодосию, находит врача… Он, по сути, спасает ее.
Всего полтора года спустя они встретятся снова, в Старом Крыму, соседнем Коктебелю селенье, отрезанные от мира гражданской войной. Она поселит его в своем доме. Он заболеет тифом. И надеясь, что молитва спасет его, грязно-размокшей крымской зимой Ася проползет через несколько улиц на коленях до церкви.
Ей не удастся его удержать. Но убежденная атеистка, пережив смерти сына и двух мужей, она поверит во фразу «каждому воздастся». На похоронах 26-летнего Бориса, боясь заразиться, священник откажется подойти к его гробу – вскоре он умрет от тифа. «Дом Канун», где квартировали Ася и Борис, купит доктор, отказавшийся прийти к заразному больному, и сделать укол. «Он умер от сыпного тифа в той самой комнате, куда он не согласился войти. Больше смертей от этой болезни в Старом Крыму тогда не было», – записала Цветаева.
Годы спустя она вернется туда, чтобы найти могилу мужа, и узнает, что ее сровняли с землей. Больше Анастасия никогда не приедет в Крым, подаривший ей ее первую золотую любовь и отобравший у нее саму способность любить.
Лада Лузина
