Революция Амазонок

КЛУБ КИЕВСКИХ ВЕДЬМ

Глава, в которой на Катю снисходит ОЗАРЕНИЕ

— А? ...что? Где я? — Даша проснулась.
Слева голосами птиц щебетала весна. Тело утопало в перине и слегка прогибалось на пружинах кровати. Спинка принявшего ее металлического ложа сияла гордыми сверкающими шарами и шишечками. Чуб повернулась — пружины закачались, запели.
Изида Киевская почивала в собственной спальне на Большой Подвальной (Большой Провальной), 1 — и совершенно не помнила, как она тут оказалась.
— Что за хрень?
Одеяло, простыня и подушка были густо усыпаны разноцветными лепестками, поверх них с видом царской персоны восседала мурчащая Изида-настоящая.
— Привет Пуфик, — поприветствовала кошку поэтка. — А почему я лежу здесь как торт? Или покойница — вся в цветах?
— Ми-уррр... — ответила кошка и, соскочив на пол, оглянулась на хозяйку.
— Идти за тобой? А нормально сказать нельзя? Ты прямо как Маша... Ау! Есть еще кто-нибудь? — Лепестки посыпались на пол — Даша отбросила одеяло, зашлепала босыми пятками по натертому Полей блестящему паркету.
То и дело поглядывая на Чуб, киса потрусила вперед. Пилотесса прошла тихую пустую гостиную, свернула в коридор и обнаружила там несомненные признаки активной и бурной жизни — пол был густо усыпан травой, точно на Троицу. Входную дверь перекрыл сноп высо-ких, в человеческий рост чертополохов. Из кухни неслись оживленные звуки. Кошка скользнула туда. И, повернув вслед за ней, Даша замерла на пороге.
На широком метровом подоконнике разместилась целая переездная аптека — пробирки, баночки, скляночки с разноцветными жидкостями. На полу, на буфете, на стенных крюках и протянутых через кухню бельевых веревках лежали, стояли, висели пучки трав, ягод, листьев, цветов.
Пристроившись у стола, компаньонка авиатриссы Полинька Котик ловко толкла что-то в большой, незнакомой Чуб деревянной ступе, расписанной народным узором.
— А правда, — посмотрела Поля на ступу, — что такие узоры от зла оберегают — доб-ро преумножают?
— Правда, — склонившись над раскаленной плитой, Акнир непрерывно помешивала поварешкой благоухающее, исходящее паром варево. — Лишь совсем слепые считают, что лож-ки да плошки, столы, лавки, одежда, дома — изукрашены для красоты... Вот столчешь в такой ступе траву, и сила ее вмиг возрастет.
Поля кивнула и принялась толочь траву с утроенной силой. Рыжая Изида недовольно чихнула.
— А правда, что если кошка рядом с невестой в день свадьбы чихнет, брак будет счаст-ливым? — немедленно поинтересовалась Полинька Котик.
— Правда, — подтвердила Акнир. — Готово?
— Ага, — подхватив ступу, Поля подскочила к плите, высыпала содержимое в кипящую кастрюлю. — А, правда, что нужно черного кота в полночь сварить? Тогда кавалер тебя навеки полюбит.
— Суеверие! — фыркнула ведьма. — То есть — вера всуе. Чистокровная веда сроду кошачьему роду зла не причинит. Слыхала, небось, что после смерти душа ведьмы вылетает из трубы черной кошкой?
— Тоже суеверие?
— Не-е, бывает такое. Это вы, слепые, верно за нами приметили...
— Примета, значит, — важно кивнула Поля. — А правда, что кошки из болезных хвори вытягивают?
— А то сама не видишь — Изида Пуфик нашу Дашу в три часа подняла. Мы и доварить не успели. Давай одолень-траву... Да супротив страсти, а не против всякой напасти.
Как ни странно, тарабарщина вовсе не показалась Поле непонятной — компаньонка за-скакала по кухне, вытащила из ведра с водой три желтых кувшинки:
— А правда... — начала Полинька снова.
— Девочки, я вам тут не мешаю во-обще? — с вызовом грюкнула Чуб.
— Мы тебе, между прочим, отвар и варганим, — отбила юная ведьма. — Давай, Поль, бросай, — оторванные головы желтых кубышек полетели в кастрюлю. — Теперь у тебя три ча-са...
— Бегу, — заторопилась Поля. — Мне на Житный рынок надобно сбегать. Чермешки, душки, наперстянки купить, — пояснила она болезной компаньонке, срывая лукошко с буфета, и прыснула: — Ох, ща-с снова дедки прицепятся.
— К тебе что, пристает кто-то, а ты мне не рассказывала? — буркнула Даша.
— Дедком, — пояснила Поля, — в народе чертополох кличут, тот, что у двери стоит. Я за него все время цепляюсь.
— А зачем он стоит там?
— Как зачем? — удивилась Поля. — Его завсегда у дверей, у ворот ставят, чтоб зло чу-жое в дом не зашло. Известно ж, его всякие бесы и черти боятся, оттого он и чертов переполох. А правда, — поворотилась она к ведьме, — что там, где он растет, всегда ведьмы живут?
— Верно подмечено. Не зря его так в Киеве много...
— А как же так, ведьмы его любят, а черти боятся? — озадачилась Поля.
— Так черти и, нас, ведьм боятся, — засмеялась Акнир. — Вот слепые... Можно поду-мать вы не к нашей, ведемской магии прибегаете, когда обереги в саду садите. Беги быстрее...
Поля исчезла из кухни.
— Я и не знала, что Полинька в травах такая продвинутая, — удивленно булькнула Чуб. — Только не говори мне, — усмирила глас Даша, — что она тоже ведьма потомственная.
— Какая ж она ведьма, если полох кличет Дедком? — Акнир нарисовала пальцем над варевом замысловатый рисунок, взяла с подоконника пробирку с фиолетовой жидкостью, выли-ла в отвар. — Просто у нее мать — из села, а она — из прошлого века, когда и Город походил на село.
— В смысле?
— Стоял на земле. А жить на земле, не то, что на пятом этаже, где земля далека, словно небо. Те, кто живет на Земле, привыкли слушать Великую Мать, и сельских ведьм уважать, и знания их подмечать...
— А правда,— голова Полиньки, уже облаченная в шляпку вновь нырнула в кухню, — что на Петровки на шабаш ведьмы крадут молоко у наших коров?
— Есть и такие дуры, — неохотно признала Акнир. — Но что с них взять... одно слово — село! И не забудь каштанов достать.
— А каштаны зачем? — спросила Чуб.
— Ты и этого не знаешь? — удивилась Акнир. — Вот те раз... А еще киевлянка!

******
Спустя десять минут Катина машина подъехала к дому на Меринговской, 7.
В ХХI веке на его стенах сияла золотобуквенная табличка:

«В этом доме в 1906 году жила выдающаяся русская поэтесса Анна Ахматова».

Но задолго до того, как она здесь поселилась, Модерн воспроизвел на фасаде ее черты!
Нежное, хищное, трогательное девичье лицо 16-летней поэтессы было воспроизведено ровно 6 раз. Шесть лет назад Маша сказала подругам:
«Странно, словно дом заранее знал, кто будет жить в нем и какую роль гимназистка киевской гимназии сыграет в истории Города, страны и...»
«Нашей истории, — подвела итог Катя. — С Ахматовой ведь все и началось. Вся наша Отмена. И вся революция началась из-за нее. Это она едва не спровоцировала Митю...»
Катерина Михайловна хмуро изучила лепнину. Она плохо помнила облик поэтессы, и ей трудно было оценить ее сходство с маскароном — но Катя верила Маше. Еще 6 лет назад ее ку-зина разгадала тайну Модерна!
Почти разгадала...
— Доставишь меня домой, — сказала Катя шоферу, — а после отправишься в фотоате-лье Высоцкого. Пусть запечатлеет мне это здание и пришлет снимки. Да сегодня же к вечеру.
На лице шофера отобразилось довольство собственной сообразительностью:
«Значитца прав я, этот дом покупаем», — окончательно уверился он.
«Значит пророчества, — окончательно уверилась Катя. — Вряд ли Анна Ахматова — ингредиент отвара. А это что у нас тут?... — взор Кати побежал по лепнине. Опять чертополох-репейник. Опять каштаны».
Символ Киева, украшавший чело Великой Матери и большую часть киевских модерно-вых домов, занимал Катины мысли особенно.
Как обывательница начала ХХ века, Катя знала что, любимец горожан — киевский каш-тан — на протяженье столетий воюет с пирамидальным тополем, рекомендованным для насаж-дения в Городе еще царем Николаем I. Как жительница ХХI века Катя знала, что каштан побе-дил, став главным — знаковым деревом Киева!
(И облепленные каштанами модерновые дома начала ХХ тоже знали об этом — за сто лет до победы?)
Стоящий по струнке как солдат на плацу, чересчур симметричный тополь — символи-зировал триединство: народность, православие, самодержавие, иными словами, подчинение вла-сти и церкви.
Каштан — символизировал языческое непокорство Киева!
Чертополох — непокорство природы и женщины.
И коли добавить к ним ахматовский ингредиент, пророчество на доме № 7 прописалось четко и ясно — жившая здесь девица выкинет коленце от имени всех женщин и самого Города ведьм.
«Так и вышло!... Только, где она, эта Ахматова?»
Годы тому назад, желая исправить причиненное ими зло, Катерина пыталась разыскать обворованную Дашей Чуб поэтессу. Но узнала лишь, что в середине 1912-го года Анна Андре-евна Гумилева развелась с мужем-поэтом и исчезла.
«Впрочем, в Киеве по-прежнему живут ее мать и сестра. Нужно найти их...»

*****
Дождавшись Полинькиного визга (видно Дедок-чертополох все же прицепился к подолу ее юбки) и хлопка двери, Чуб демонстративно надулась:
— Все, колись. Почему я дома? Где царь? Все о’кей?
— Царь и его семья там, где им положено быть — в секрете. А вот о’кей — небольшое преувеличение, — Акнир взяла с подоконника пробирку с изумрудною жидкостью, пипетку и, прищурив правый глаз, осторожно добавила три капли в отвар. — Ты что-то помнишь?
— Да.
Пред Чуб встала залитая солнечным счастьем картинка, торжественная, как библейский сюжет на церковной стене. Августовское поле. Поезд. Коленопреклоненные солдаты. Николай II поднимает руки. Луч играет в его волосах...
— Я помню, как забросала всех Присухой. Они запели... Царь подошел к нам и всех простил. Меня так впечатлило! Он такой красивый был в ту минуту, как бог какой-то... Не знаю почему.
— Потому, — обнажила скрытое недовольство Акнир, — что ты марлевую повязку сня-ла! Я ж говорила, Николая полюбят все. Все! Помнишь, что было дальше? — Ведьма поставила пробирку на место и повернула к Даше злое лицо.
— Смутно. — Чуб присела на корточки, коснулась пальцами рыжего меха Изиды Пуфик — («Мур», — сказала киса, и сразу же стало легче). — Мы полетели. Я несла его в небо, все вы-ше и выше...
Ведьма красноречиво скривилась.
— Типичный передоз. На, — Акнир подняла увесистую Пуфик и сунула Даше в руки, — держи крепче, гладь и лечись, поправляйся! Все полетело к баб Оле!
— Я полетела к твоей бабе Оле? — смутилась смутно помнящая.
Радуясь возвращенью на руки хозяйки, кошка с дивным для ее шароподобной комплек-ции проворством вскарабкалась выше и улеглась на Дашиной шее толстым и рыжим воротни-ком.
— Ага... Потому, что она уже умерла. Весь наш план полетел к чертовой бабушке! По-шел коту под хвост. Накрылся медным тазом. Конец. Капец. Трындец. Так понятно?
— Вполне... И все из-за того, что я повязку сняла? — жалобно спросила авиаторша. — Я что, влюбилась в царя. А дальше? — Даша попыталась представить, что она могла вытворить дальше, под дозой безумной любви. Насколько она себя знала — абсолютно все что угодно. — Я к нему приставала? Хватала за член? Я ничего не сказала царице? Умоляю, скажи мне одно, я случайно не переспала с царем?
— Лучше бы ты с ним переспала. — Лицо Акнир стало по-детски несчастным, как у по-ставленного в угол ребенка. — Какую бы глупость ты не сваляла, ее бы сделала ты... Но это я! Я!.. — Она спрятала горе в ладонях, закрыла руками лицо.
— Да че случилось-то? Нормально скажи! — разозлилась Даша.
— Царь подошел к тебе, — глухо сказала ведьма в ладони, — хапнул Присухи и влю-бился в себя. И я не могу исправить. А Маша не хочет. Я все завалила. Нельзя было нарушать мамин план. В ее расчетах написано: ты должна спасти всех одна! А я подстраховаться хотела. Решила — мое присутствие ничего не изменит. А оно изменило... Все!
— А ты тут при чем? — Чуб подошла к Акнир, обняла ее сзади за плечи — плечи ведь-мы подпрыгнули от беззвучного всхлипа.
— У тебя был другой план, — сказала сквозь ладони она. — Взорвать поезд с охраной, взорвать путь впереди, а потом... Я не говорила тебе. В царском составе тоже были стрелки. Я обезвредила их, а ты... Ты б их просто убила. Ты стреляешь без промаха.
— Мне этот план совершенно не нравится, — отодвинулась Даша.
— Но это был твой план! — Акнир опустила забрало ладоней, посмотрела ей прямо в глаза.
— Ты говорила сама: только слепые убивают без надобности.
— Но ты — слепая! И я не должна была вмешиваться со своим ведьмовством. Я должна была дать тебе убить всех...
— И все же спасибо, что ты не дала, — искренне поблагодарила ее пилотесса.
— Думай, что говоришь! — взорвалась ведьма. — Спасибо означает «спаси Бог». Я и так сыграла в его пользу... Я лишь убедила Машу в ее правоте. Доказала, что он всесилен. Я за-порола Отмену! Это уже не исправить... — Она резко выкрутилась из Дашиных объятий, засучи-ла руками.
— Да не злись ты, малыш. Зря себя так накручиваешь, — сказала Чуб. — Даже если б я прилетела одна и всех перебила, Николай точно так же рванул бы прощать тех солдат! У него прямо на лице было написано — хлебом не корми, дай кого-то простить...
— Если бы их вела к самолету не я, а ты... Ты б остановила его.
— А почему ты не остановила его? — удивилась Чуб.
Картина похищения постепенно проступала в ее в голове. Поле. Поезд. Акнир бежит за царем. И оторопело замирает, услышав...
— Что он сказал тебе?
— «Можете убить меня. Только так вы меня остановите. Я должен подойти к ним». И я растерялась, — призналась девчонка. — А ты...
Дашина проворная мысль услужливо перерисовала сюжет. Поле. Поезд. Она бежит за царем...
«Можете убить меня. Только так вы меня остановите»
«Здрасьте, приехали! Я сказала, садись в самолет!»
Мысленно Даша заорала на экс-самодержца, еще до того, как поняла — она бы не рас-терялась. Кабы Николай II шел не к ней, а сделал шаг от нее, она бы поступила иначе — скорее всего, агрессивно и экспансивно, некрасиво и некорректно, как поступала нередко. Но летчица редко думала, прежде чем делала. А, значит, прежде чем подумать о красоте своего поступка,— от страха завалить операцию, не оправдать лестное предсказанье Акнир: «наша Даша справится одна!», от осознания, что все зависит лишь от нее, — она бы непременно сделала что-то. Сдела-ла бы Николаю подсечку. Выстрелила б в воздух, перепугав всю Семью, вцепилась в него че-тырьмя конечностями... Но остановила б его!
Просто потому, что была Дашею Чуб.
— Формула Бога учитывает каждый нюанс, — словно прочла ее мысли Акнир. Она вы-кричала свою норму — слова звучали как скорбный похоронный марш, — учитывает каждую черточку, особенность каждого из нас. Я должна была понять это. Раз уж мама оказалась права, и Маша решила нам помогать.
— Так Машка была в ее плане? — заинтересовалась Чуб. — Ты разве знала, что она — Отрок?
— То-то и оно, что не знала. — Девчонка решительно вытерла так и не пролившиеся слезы. Села на табурет, поставила локоть на уставленный пробирками подоконник. — Я сказала вам, что пытала Мать-Землю. Я солгала. Не я — моя мама. Она искала Третью в Прошлом. Но не нашла. Монастырь, — просто объясняла ведьма. — Он стоит на земле, но властвует там Не-бо.
— Откуда ж тогда твоя мама знала, что Маша поможет? — сморщила лоб Даша Чуб.
— Потому, — ответила Акнир с тяжким вздохом, — что не имеет значения, где ты — в тюрьме, в монастыре или на троне. Важно, кто ты. Нашу судьбу определяют только две вещи — обстоятельства и качества характера. Николай сидел на троне, ну и?.. Если по-простому, для слепых.
— Для тупых, то есть, — улыбнулась Чуб, желая разогнать похоронную печаль.
Ведьма не услышала шутку. Встала, оперлась коленом на табурет, извлекла из подстав-ки две пробирки:
— Смотри. Вот марганцовка. Вот магний. Лежат себе тихо, никому не мешают — ниче-го особенного из себя не представляют. — Акнир ловко двумя большими пальцами сбила с ем-костей крышечки и высыпала содержимое в кучу на каменный пол, мгновенно полыхнувший алым костром. — Но стоит добавить одно к другому... Стоит добавить к жертвенности Николая II революционную ситуацию, он гарантированно попадает с трона в тюрьму. Стоит добавить к характеру Кати возможности Прошлого — она богатеет до неприличия. И быть иначе не может — это химическая реакция! Собственно, на этом «быть иначе не может» и строится формула Бога. Будь ты одна, ты б не могла не остановить Николая. А Маша так же не могла сказать «пусть семья Николая гибнет», как олово — воспламенить магний. Просто у нее характер такой.
— Но она же сказала, — оспорила Чуб. — Пусть все умрут. Так хочет Бог.
— Что?!
От траура Акнир не осталось следа. Ведьма вскочила, восторженно изучила Дашины черты, выражавшие полное непонимание причин сего внезапного восторга.
— А знаешь, — торжественно сказала девчонка, — я начинаю верить в Трех... — Вот смотришь на вас, слепые — слепыми. Но сложи вас вместе, такой грянет взрыв. Насколько же идеально все ваши качества дополняют другу друга, если вы втроем, не сговариваясь, бездумно организовали похищение?
— Вдвоем, — опять заспорила Чуб. — Катя во-още не принимала участия. Только тор-мозила всех.
— А это тогда что? — Акнир подняла пробирку в левой руке.
— Ты говорила, магний, — неуверенно ответила Даша.
— Конечно, я не смогла воспламенить вашу Машу. Ведь я — это я! Но стоило добавить к святости Отрока Пустынского, — юный химик тряхнула пробиркой с остатками марганцовки, — госпожу Дображанскую, святая вдруг согласилась нам помогать. Катя сказала ей что-то та-кое... что-то, что могла сказать только она. И Маша сразу зажглась — похищение состоялось! Катя — вот кто влияет на Машу.
— Ну, ляпнуть что-то — невеликое дело, — нехотя поделилась с Дображанской подви-гом Чуб. — Это не тысячу верст пролететь и псевдо-таран там устроить.
— Не скажи — одно слово может изменить целый мир. Но дело не в этом. Дело в вас — Трех. Взять хоть тебя. Когда-то ты сдуру сварила Присуху, благодаря которой мы разработали план. По прихоти — научилась летать. По ошибке собрала единственный в мире самолет, на котором можно осуществить похищение... Как тебе еще объяснять? Любой, абсолютно любой ваш поступок — большой, малый, эгоистичный, глупый, наивный, — оказывается на поверку лишь частью слаженного и цельного плана!
— Любой? — прониклась идеей Землепотрясная Даша. — Даже если я полечу к Ленину в Питер и расскажу ему про нашу Отмену? — атаковала она самоуверенное утвержденье Акнир.
— Ты не поедешь и не расскажешь, — опровергла девчонка.
— А кто мне запретит? — куражливо подбоченилась Чуб.
— Ты сама. Ты можешь сделать лишь то, что не можешь не сделать.
— Я не могу?!!! — этот новый нюанс Даше совсем не понравился. — Вот тут уже пол-ная хрень! Да я сама не знаю, что сделаю через минуту...
— Но ваш Бог знает. В том-то и смысл его формулы, — сказала Акнир
— Я что, биоробот? — окончательно обиделась Чуб. — Чушь! Если я завтра решу сде-лать что-то, что разрушит твой план, в принципе, я могу это сделать.
Акнир покачала головой:
— Не знаю, как тебе еще втолковать... Но, хотите вы того или не хотите, вы Трое делае-те все, чтобы закончить Отмену. И сделать иначе не можете. Пойдем, я тебе покажу.

Глава, в которой Даша Чуб узнает Машину тайну

Две молодые монашенки, семенящие по богомольному Городу, вряд ли могли привлечь вниманье прохожих... Даже не смотря на то, что одна из них лузгала семечки и непрерывно вер-тела головой, — мало ли из какого далекого дикого монастыря та пришла пешком поклониться киевским святыням.
Уже сам процесс преображения помог Чуб разминуться с замаячившей на горизонте де-прессией. Едва Акнир открыла свой безразмерный саквояж и извлекла оттуда два монашеских платья, Даша вспомнила молодость... Когда-то она уже обряжалась послушницей, и впереди маячили приключения. Только тогда ее напарницей по нереальным событиям была Маша Кова-лева.
— Держи, — ведьма быстро повесила на шею Чуб кожаный мешок на шнурке. — Это Отсуха. Отворотное зелье. Тебе понадобится...
— Значит, я снова увижу царя? — по телу Даши пробежал тревожный озноб.
— Заодно силу Отсухи № 8 проверим.
Поначалу Изида Киевская не отметила никаких перемен. Показалось, что за дверью их встретил тот же солнечный день. И у Золотых ворот она как обычно купила сделанный из об-рывка газеты кулек семечек, и Золотоворотская улица, петляя, как прежде вывела их на Софиев-скую площадь, та — на Михайловскую, где у подножия одноименного монастыря и высокой золотоголовой колокольни стоял памятник Княгине Ольге... почему-то закутанный белым по-лотном.
Чинить его вздумали что ли?
— В тот день, — заговорила Акнир, едва они вышли из дома, — когда ваша Маша ре-шила, что пошла против Бога, а отмена революции — зло, и ушла от вас, мы говорили с ней. Чего только я ей не плела!.. И справа заходила, и слева. Но я не смогла переубедить ее. Она стояла, как камень, — Акнир топнула ногой.
И только тут Даша заметила, что брусчатка под ногами другая.
— В маминой тетради написано, что Маша поможет нам — будет помогать до конца. Но после того разговора я не хотела ее подключать. Я думала, она ни за что не отступится — только помешает мне уломать вас. Вы ж слушаете ее как пророка...
— Неправда, — насупилась Даша. — Может Катя... Но только не я.
— В тот черный день, когда я сама привела вас к ней Пустынь, я решила, что это конец. Но, оказалось, мама не зря верила в Трех... Хотела Маша того или нет, именно она и уговорила вас довериться мне. Все вышло как по писанному мамой. Приняв решенье спасти Столыпина, Третья точно запустила некий процесс, который не в силах остановить.
— Столыпина? — Чуб посмотрела на белотканый памятник Ольги, открытие коего со-стоялось шесть лет назад. — Так его еще не открыли? Мы в 1911 году? То-то я смотрю, машин почти нет...
Вокруг еще неоткрытого памятника собралось несколько десятков людей, явно ожи-давших чего-то. Внезапно толпа заволновалась — со стороны Софиевской к Михайловскому монастырю двигался кортеж.
— Подожди, подожди, — осенило Чуб. — Если ни ты, ни твоя мама не знали, что Маша — Отрок, откуда вы знали, что Маша предупредила Распутина, когда он к Отроку приезжал? — Даша помолчала, пытаясь понять, что она сказала, и добавила без особой уверенности — Ну, ты меня поняла.
— Может, Распутин и приезжал к Отроку. Даже наверняка приезжал, — отозвалась Ак-нир, зачем-то считая фонарные столбы. — Только ваша Маша предупредила его не тогда...
— А когда?
— Здесь и сейчас. Она сделала это прямо у меня на глазах. А теперь и у тебя...
Протиснувшись сквозь не слишком густую толпу, юная ведьма подошла к третьему столбу, видимо служившему ей ориентиром, стала рядом с ним, поманила Дашу рукой и сделала вместе с ней ровно четыре шага влево.
— Гляди... молчи и делай то, что я говорю, — кивнула она на дорогу.
И Даша увидела в первом — уже приближающемся — экипаже царя!
Как обычно Николай II слишком мало походил на монарха, ни те короны на голове, ни властного взгляда — серый полковничий мундир, унылый взор. Но Землепотрясной он показал-ся прекрасней прекрасного принца на белом коне — сердце заколотилось и упало в живот, в жи-воте, как в органном зале грянула симфония и лишь непонятный сдерживающий, пронзительный холод, исходивший от кожаного мешка на груди, помешал немедленно кинуться на землю ниц и взвыть от восторга. Она просто замерла, ощущая, как тело сковала блаженная, страстная исто-ма...
Прекраснейший из прекрасных, сладчайший из сладчайших царь Николай вежливо — слишком уж вежливо — кивал, принимая приветствия поданных. Сидевшая рядом с ним затяну-тая в корсет тонкогубая императрица-немка в большой шляпе кивнула лишь раз, — Даша повер-нулась налево, взглянуть, кого та удостоила честью и узрела рядом патлатого неказистого вида мужика, набожно перекрестившего матушку-царицу... А рядом с ним — Машу!
Сердце екнуло. Время исчезло. То и впрямь была «ваша Маша». Настоящая. Прежняя. С нежным лицом. С пытливым взглядом.
Чуб показалось, что шести буйных лет не было. Они расстались минут пять назад. А спустя пять секунд поняла: так и есть! Маша Ковалева и новоявленная Изида расстались каких-то минут пять назад у Владимирского собора, стоя у которого в 1911 году они решили, что им удалось отменить революцию.
Взгляд Маши, прозрачно-счастливый, обнимал Киев, прижимал к груди горожан. Маша верила, что спасла этот мир, еще не зная, как дорого ей придется заплатить за спасенье. Не зная, что спасение окажется ложным, а расплата — реальной.
— Столыпин, Столыпин... — послышалось в толпе.
Маша встрепенулась, поднялась на цыпочки, желая увидеть человека, чью жизнь, со-храненную ею, считала залогом спасения мира. Еще не зная, что он умрет два года спустя и она обрадуется его смерти.
Столыпин ехал в экипаже за венценосной четой. Широкоплечий, в нарядном кителе, он не смотрел на толпу зевак — премьер-министр изучал содержимое большой зеленой бархатной папки, закрыл ее, удовлетворенно кивнул, протянул сидящему рядом мужчине — наверно, сек-ретарю...
И вдруг что-то случилось!
Даше показалось, что мир остановился — точнее, приостановился, застопорился, словно все люди вдруг разом задумались о чем-то глубоко-глубоко, взгляды их сделались мутно-невидящими, тела заторможено застыли. Все лошади одновременно замедлили шаг, отвлекшие-ся непонятно на что кучера позабыли их пришпорить, водители машинально притормозили ав-томобили.
Весь мир замер — лишь пальцы Акнир нервно и быстро шевелились, как конвульсив-ные черви. Чароплетка вновь плела заговор.
Петр Столыпин, протянувший зеленую папку молодому мужчине рядом, замедлил дви-жение, свел брови, его взор ослеп, помутнел, точно его осенила внезапная и ослепительная идея... этого краткого мига хватило.
— Молча, быстро возьми из его рук папку, — наказала Акнир. В ее голосе было столько сил и одновременно отчаяния, что Даша Чуб послушалась сразу. Шагнула на дорогу, изъяла предмет из премьерских рук, попятилась в толпу и была такова — никто из погруженных в свои мысли, не заметил ее молниеносный поступок.
— Что это? — спросила она.
— Чароплет может рушить законы мира....
— Что в папке?
— Позже, — Акнир сунула добычу в холщевую сумку черницы.
Стоило Чуб отступить, мир вернул привычный ему темпоритм, экипаж зачарованного собственной мыслью Петра Столыпина поехал дальше, а стоявший рядом с ними неказистый мужик, перекрестивший царицу, ткнул в премьера пальцем и затрясся как лист на ветру:
— Смерть за ним!... Смерть за ним едет... — захрипел он. — За ним... за Петром... Ох, беда, смерть идет...
— Молчи, — грозно прикрикнула на него Маша.
Патлатый повернулся к ней, хищно втянул запах ее вьющихся рыжих волос, обошел Машу сзади, и Чуб увидела его удлиненное лицо, утиный нос, пронзительные глаза.
— Чего стонешь, болезная? — сказал он, хоть Маша Ковалева не казалась больной.
Но стоило ему произнести это, Чуб вспомнила: в то самое время подруга и впрямь боле-ла — и встать с постели на миг ей помогало только заклятье.
— Ты Богу молишься? — спросил патлатый сурово. — Нет, не молишься ты, — угрюмо ответил он сам себе. — Пойдем со мной, научу.
Маша отшатнулась, мужик проворно цапнул ее за руку.
— Ты, рыжая, мужиком не брезгуй... Те, кто мною не брезгует, на золоте спят.
Странный мужик с повадками короля был слишком уверен в себе — слишком дерзок и властен.
Младшая из трех Киевиц вырвала руку рывком. Она стояла спиной к ним, но вытянув-шаяся, в миг побледневшая физиономия мужика сразу сказала им многое.
— Слушай меня, колдун православный, — тихо, но четко произнесла Ковалева. — Не в Петербурге ты, мой это Город, и я тут пророчу. И знай, смерти здесь не бывать, потому как я так решила. А когда на исходе 16 года граф Юсупов тебя в гости покличет, есть, пить, — не ходи. Яду со свинцом наешься и невской водой запьешь, да так, что опохмеляться будешь на том све-те. Понял меня?
— Понял, ведьма киевская, — сказал тот после паузы. — Запомню тебя. Так нам и быть, выходит, испытаньем друг другу.
Развернувшись, Маша пошла прочь.
Чуб импульсивно подалась вслед за ней — тоска за Машей проснулась, как просыпается голод. Этой прежней подруге ей захотелось рассказать все-все-все. Про свои беды и победы, тоску по маме и сковывающий страх увидеть ее. И про Петины похороны. И про то, как ее шесть часов не могли увести от могилы, а она все ревела и клялась-клялась отомстить... И не сдержала клятву!
Про все то, что нельзя рассказать ни Акнир, ни даже Полиньке Котик — одной только Маше, непритворной, отзывчивой, трогательной, как никто умевшей проживать твои беды вме-сте с тобой. Все-все-все...Включая и то, что годы спустя она превратится в непонятное и непри-ятное, чужеродное существо, наполненное неведомой силой, в которое ни за что не должна пре-вращаться!
— Стой, — обмотав Дашину кисть десятью пальцами, ведьма буквально повисла на ней. — Нельзя. Я тебя увижу... Смотри!
Чуб проследила за направлением правой руки Акнир и увидела в пестрой толпе тонень-кую золотоволосую гимназистку с ранцем. Акнир формата 1911 года шла вслед за Машей.
Пальцы ведьмы стали безвольными, она сделала шаг вперед, но тут же схватила Дашу за руку вновь.
— Пошли прочь от греха. — Акнир смотрела туда, куда ушла гимназистка, словно все еще раздумывала, не побежать ли за ней — точней за собой. — Встречаться с самим собой в прошлом — Великий Запрет. Оттого и великий, — ответила она на потенциальный вопрос, — что искус слишком велик — так и хочется предупредить себя саму не делать ошибок. Идем, идем от беды... — потащила она свою спутницу в противоположную сторону
— Так, значит, ты следила за нами? Все время, пока мы спасали Столыпина, — запозда-ло прознала Даша.
— Конечно. Я должна была знать, что вы идете по маминому плану.
— А этот сморчок был Распутин? Какой-то он мелкий... Неказистый. Это точно был он? Вот так Маша и предупредила его? Еще до того, как стала Отроком Пустынским?
— Случайный, импульсивный, мимолетный поступок, — ведьма остановилась. — Она училась на историка и знала в деталях, как и когда он должен погибнуть. Разве могла она не по-пытаться спасти его? Она ж — Маша!
— Интересно, все же куда он делся?
— Я еще не сказала тебе? Исчезнув из Питера, старец потопал прямо в Пустынь, к своей спасительнице.
— К Маше? Но откуда он знал, что она — Отрок?
— Он не слепой, — недоброжелательно сказала девчонка.
— А кто?
Акнир неприкрыто удивилась:
— В одном ваша Третья права. Интуиция у тебя гениальная. Только ты слушать себя не умеешь. Разве ты не сказала сама? Он — колдун.
— Я так сказала?
— Сильнейший ведьмак, который однажды уверовал в Бога. Вот почему Земля и Небо всю жизнь бились в нем смертным боем!
— Распутин — правда, колдун? — потряслась Даша Чуб.
— Правда в том, — свела брови Акнир, — что он предал Великую Мать. Она дала ему силу, огромную силу, а он... Слыхала, наверное, про его оргии, пьянки, про то, как он публично показывал член? А потом сам наказывал себя за это хлыстом. Вся его жизнь, все его метания, противоречия, не что иное, как борьба тела с душой, Неба с Землей. И Земля победила! Он умер, как истинный мученик — даже самые скептические историки признают, что он творил чудеса. А ваша церковь все равно не признала его святым! Так-то! — торжествующе провозгласила ведь-ма. — Так ему и надо, предателю. Кем родился, тем и помер. Ведьмаком, тщетно пытавшимся стать истинно верующим. Не мудрено, что он на вашу Машу повелся. Точно себя в ней увидел... Киевицу, жаждущую обрести вашего Бога.
Чуб заметила, что «ваш Бог» и «ваша Маша» Акнир произносит одинаково — с непоко-лебимой неприязнью, словно отрезая их словом «ваш» от себя.
— Это немощным, слабым легко Бога принять. А принять рабство могущим — ох, трудно... А он мог, много мог. Не забывай, старец впрямь предсказал революцию и убийство царской семьи в случае его гибели... Но Маша отвела его смерть, а значит и смерть Семьи. Еще тогда — в 1911-м! Потому что выживший старец тут же попытался спасти их. Знаешь, что было в его тайном письме к царице? Он звал ее в Киев, обещал, что Отрок ее сына излечит. Само со-бой, Алекс помчалась к нам на всех парусах. И она его вылечила.
— Маша вылечила цесаревича? — ахнула Чуб.
— Бери круче — царя! Нового царя Руси. Распутин уверил Аликс, что цесаревич станет здоров, Аликс заставила уверовать мужа, ей всегда это легко удавалось, и тот передал престол сыну. И, хоть ваша Маша совсем не хотела того, — именно так она сделала первый шаг к Отме-не. Вынудив меня сказать правду под час поединка, она, сама не желая того, убедила вас: мне можно верить, и — сделала второй. Согласившись спасти Семью, убедила вдовствующую импе-ратрицу, а через нее Николая — и сделала третий... Аликс никогда б не послушала свекровь. Николай — не стал бы слушать Распутина. Однако, молитвами Маши, венценосная чета прибы-ла в Киев по полному обоюдному согласию. Каждый за своей морковкой! И тут, вняв просьбам старца, ваш Отрок излечила Алексея...
— Это четвертый шаг уже? — посчитала Даша.
— Но не последний. Или ты думаешь, я не знала, что в плане дыра? Царица-мать исчез-нет из Киева в марте.
— Знала, но все равно собирала меня в полет. Где логика?
— Откуда я знаю? Не только слепым, даже ведам не понять логику вашего Бога. Мама просто использовала его формулу, я просто следую маминому плану. Там ясно сказано, Семью нужно спасти, Третья поможет, вдовствующая императрица приложится... Так и вышло! Наша скрупулезная Катя отлично решила проблему за меня. Она нашла нестыковку! И, хоть, сдается мне, Катерина Михайловна этого совсем не хотела, вновь сдвинула Машу с мертвой точки... По-нимаешь теперь? Вы все делаете сами! Мне не нужно вам помогать. Мне нужно просто вам не мешать.
Чуб энергично почесала нос, стараясь принять: что бы они ни сделали, это ведет их к Отмене! Даже если на первый взгляд их поступок должен пойти в минус, он сработает в плюс. Даже если завтра Катя отдаст свои деньги Владимиру Ленину, Маша провозгласит его новым миссией, а Даша возглавит красную армию — каким-то немыслимым чудом их помощь лишь окончательно сгубит большевиков.
— Так, получается, революции точно не будет? — со свойственным ей безапелляцион-ным оптимизмом сделала вывод Чуб. — Тогда чего мы так паримся? Давай куролесить! Удобно вообще-то, делай что хочешь — что б мы ни сделали, то и отменит Октябрьскую!
— Делать глупости позволено только вам Трем! — огрызнулась Акнир. — А похищение запорола не ты, а я. И тем самым сама убедила Отрока Пустынского в промысле божьем. Нико-лай неликвиден, его родные в шоке, план трещит по швам... Получается, несмотря на спасение, революция все равно будет, как Маша и предсказала. Как хочет ваш Бог.
— Так революция будет? Чтоб мы не сделали? — совершенно запуталась Даша. — Ко-му вообще верить? Маше или твоей маме?
— Я выбираю маму, — подумав, решила Акнир. — Она верила в Трех. Она знала фор-мулу Бога. Если б Октябрьскую было нельзя отменить, она б просчитала это...
— А вдруг именно это она и просчитала? Потому и сказала тебе: Отмена — не выход, — резонно предположила напарница.
Акнир замерла, взволнованно прикусила палец зубами.
— Погадать что ли... Ты как, гадуница?
— Чего-чего? А, нет, я не умею гадать. Мы с Машкой как-то гадали на книжке. Но у ме-ня ничего не сбылось.
— А что выпало?
— Точно не помню. Что-то про бабу, которая чего-то украла.
— А часом не после этого этой до-гадки ты сперла стихи у Анны Ахматовой? — спро-сила Акнир.
— И точно... — прозрела Чуб.
— Вот видишь. Пошли!

*****
— ...Я отыскал обеих дам. Но, к прискорбию моему, результаты моего визита навряд ли порадуют вас. Ни матушка Анны Горенко, она же Анна Ахматова, ни ее сестрица давно не име-ли от нее известий. Кроме одного письма, доставленного с оказией два года тому, с фотопортре-том и информацией самого общего содержания.
— И в каком ателье был сделан портрет?
На миг Кате показалось, что хвост ускользнувшей в никуда поэтессы крепко сжат у нее меж пальцев — на дореволюционных снимках обычно помещался замысловатый рисованный логотип фотографа вместе с фамилией, адресом ателье и непременным обещанием «Негативы хранятся».
Но маленький остроусый человечек в светло-коричневом костюме испустил демонстра-тивный вздох и развел руками.
— К несчастью, — сказал частный сыщик, — на обратной стороне нет ничего, за ис-ключением надписи «Не поминайте меня...», нанесенной, по увереньям родных, рукой интере-сующей вас дамы. По-видимому, портрет сделан частным порядком. Многие нынче увлекаются фотографированием, включая и бывшего императора, и даже его почтенную матушку...
— Вы добыли снимок? — поскучнела Катя.
Остроусая физиономия сыщика стала проникновенно страдательной и одновременно конфузливой.
— Вы понимаете, Екатерина Михайловна, за долгие годы это известие было единствен-ным. И кабы благородные дамы не были в столь стесненном положении...
— Я не ограничиваю вас в расходах, — отчеканила Катя. — Только во времени. Это расследование имеет для меня первостепенное значение.
— Извольте, получить.
На письменный стол перед Катей легла картонка — коричневатое изображение девушки с гладко зачесанными назад волосами, застывшими ничего не выражающими глазами.
Анну Андреевну Ахматову было трудно узнать... трудно было б узнать тому, кто помнил первую поэтессу империи по фотографическим снимкам, отображавшим ее в зените славы — царицей поэзии, амазонкой на спине белокрылого Пегаса. Но отнюдь не тому, кто искал женщи-ну с каменным лицом, запечатленном на доме по Меринговской, 7, вместе с пророчеством: «Эта девица выкинет фортель и от имени женщин и Города Киева».
«Так и вышло!...» — вновь подумала Катя, отпустив остроусого сыщика.
Именно в Киеве в 1911 году Анна произнесла случайную, мимолетную фразу, выну-дившую Митю Багрова убить премьер-министра Столыпина, который должен был остановить революцию.
Именно в Киеве Анна вдруг начала писать стихи и сказала еще много-много фраз, сде-лавших ее первой поэтессой Империи — первой женщиной-поэтессой, затмившей мужчин!
И украшенный каштанами и чертополохом дом на Меринговской, 7 знал об этом. И не только он...
«Революция пришла в мир из Киева!», — говорила им Маша. Уже тогда кузина была на расстоянии вытянутой руки от разгадки.
Ибо, коли, следуя правилу формулы Бога, поставить между причиной и следствием знак «равно», в прошлой редакции истории...
Катерина сбила щелчком женскую голову-крышку с пышнобедрой чернильницы-модерн, обмакнула перо и написала на чистом листе.

1.    А.А. случайно спровоцировала смерть Столыпина, убрав таким образом единст-венного человека, способного предотвратить и мировую войну, и революцию.
2.    А.А. написала стихи, раскрепостившие женщин... в том числе и тех самых, кото-рые устроили 23 февраля манифестацию в честь женского дня, породившую революцию.

Но все изменилось!
Отложив перо, г-жа Доброжанская в понятном волнении прошлась по изящно обстав-ленному кабинету с двумя зелеными изразцовыми печами, изготовленными в мастерской скульпторши Евы Куликовой, с доставленным из Парижа мебельным гарнитуром «Ненюфары» самого метра Луи Мажореля.
Все изменилось!
За сутки до встречи с роковой Аннушкой, Митя Багров повстречал Катерину Михайлов-ну, и его жизнь пошла по иному руслу. Украденные у Ахматовой стихи сделали первой власти-тельницей женских душ Дашу Чуб.
Все изменилось... но не дом на Меринговской, 7. Дом говорил, что причиной всех этих бед все равно будет Анна.
Только где же ты прячешься, Горенко-Гумилева-Ахматова?
Катя посмотрела на потолок кабинета — его оплетали все те же каштаны с колючими круглыми плодами, и душу засаднило. Дображанская быстро склонилась над снимком, вгляде-лась в потемневший фон, покачала головой.
Запропавшая Анна сидела на массивном кожаном диване с высокой спинкой, изукра-шенной зеркалами неправильной формы, полками и чудесной резьбой. Как и дом на Мерингов-ской, 7, диван был в стиле Модерн — это уже казалось закономерным. Как и большинство киев-ских домов, диван украшали резные листья каштанов — это казалось многообещающим...
Но это было не все! Поместившаяся прямо над головой Анны полукруглая спинка дива-на представляла собой каштановую корону Великой Матери!
«Где-то я видела этот диван, — занозой вошел в душу Кати вопрос, — и не раз, и не два... мы с ним часто встречались! Где же?»
— Екатерина Михайловна, — на пороге возникла Варенька. — Дмитрий Григорьевич прибыли.
И Катя мигом забыла про Анну, и дом, диван, корону и вспомнила про бесконечное сча-стье.

*****
— У тебя утомленный вид, — обеспокоено сказала она три с четвертью минуты спустя, ушедшие на отрывистые и счастливые восклицания и труднорасторжимые объятия. — Неужели опять?
— Третью ночь не сплю...
— Снова? — взволнованно спросила Катя.
— Все тот же сон, — устало признался Митя. — Будто лежу я в земле, горло сдавлено, точно веревкой, а по моей могиле рядами идут люди... все идут и идут... И я просыпаюсь. И не могу заснуть.
«Дежавю, — пробормотала про себя Катерина. — Узнать бы еще у Акнир, как врачевать эту штуку».
Имя штука получила недавно, но знала о ней Катя давно. А вот чего она не знала — так это, как помочь милому другу?
В прошлой редакции истории убийцу Столыпина — Дмитрия Богрова повесили и похо-ронили на Лысой Горе, могилу его сровняли с землей и прогнали по ней взвод солдат.
И хоть всего этого не было... Митя так и не смог забыть об этом!
— Не печалься, — как обычно легко считал он ее мысли с лица. — Я тут в дороге ста-тейку в журнале прочел, профессора Ивана Сикорского. Как раз посвященную навязчивым снам. Он пишет, последнее время это явление нередкое, но безобидное. Как думаешь, может мне стоит обратиться к нему?
— К Сикорскому?
— Известная личность. Ученый с мировым именем. Профессор психиатрии. И сын у не-го — известный авиаконструктор.
— Так значит, его отец... здоров? — удивилась Катя.
— Жив, здоров. И, что примечательно, в 1911 году основал клинику массовых пихозов и вроде бы даже лечит таких, как я. И весьма успешно!
— В 1911-м?
— Как раз когда мы с тобой познакомились.
«Как раз в тот год, когда мы Трое изменили историю... дежавю стало массовым психо-зом?»
— Хоть нашему Мише он отчего-то не по нраву, — продолжил Богров. — Только имя услышал, так разозлился... Какой, говорит, Иван Сикорский профессор, ни одному его заключе-нию верить нельзя, он шарлатан, преступник, злодей. Отчего же так, спрашиваю. А он мне с та-ким важным видом: «Я слышал и знаю...» «От кого, что слышал?» — пытаю. А он: «Не помню, но знаю точно». А как по мне, умнейший и милейший старик. И чего Миша взъелся, не знаешь?
Катерина знала — и опустила глаза. Она всегда смущалась, натыкаясь на несоответствия в старой и новой истории, понимая, все эти изменения вызваны ими Тремя, их поступками, о витиеватых и длинных последствиях коих они даже не подозревают.
Согласно прошлой редакции, отец авиатора — известный психиатр Иван Алексеевич Сикорский давным-давно должен был не лечить, а лечиться... Лежать на предсмертном одре, сломленный неизлечимой психической болезнью, растерявший друзей, потерявший доброе имя, работу в университете, опозоренный диким делом Бейлиса... И иудей Митя Богров вряд ли б обратился к нему за помощью!
Вот только не было в славном граде Киеве прогремевшего на весь 1913 год суда над ев-реем Менделем Бейлисом, обвиненном в ритуальном убийстве 13 летнего мальчика Андрюши Ющинского. Катя не подозревала, что сделали они Трое, чтоб стереть позорный плевок с лица Города, но кроме них сделать это было ведь некому...
Однако куда больше ее смутило еще одно — новое проявление дежавю:
«Мише он не по нраву. Трудно сказать отчего. Только имя услышал, так разозлился... преступник, злодей. А как по мне милейший старик».
У казненного в 1911 году Мити нашумевшее в 1913 дело Бейлиса и не могла вызвать никаких дежавю. Но в памяти Митиного помощника Миши (Мойше ) Мордковича ошибка экс-перта-психиатора Сикорского, поддержавшего на суде обвинение, оставила незабываемые впе-чатления.
И пусть они стерли историю. Старый рисунок все равно проступал, как оттиск каранда-ша на бумаге. И его линии были вписаны в новый узор, и неотделимы от него, так же как ночные кошмары Мити неотделимы от Катиной жизни.
«Вот оно что, — внутренне вздрогнула Катя — вот главное, что нужно понять!»
Они стерли блистательный путь Анны Ахматовой. Но...
Ее стихи все равно прозвучали — озвученные Дашей!
Петр Столыпин все равно умер...
Все изменилось, но — ничего не изменилось! Ничего!
Господь все равно все сделал по-своему?
— Все, — Митя с сожалением выпустил Катю из объятий, — пойду к себе, умоюсь с дороги. Прости, не смог удержаться, хотел перво-наперво тебя повидать. К обеду спущусь, обо всем расскажу. Поездка была очень успешной...
— Митя, возможно, моя просьба покажется странной, — сказала Катерина. — Впрочем, тебе она не составит труда. Не мог ли ты разузнать, при каких обстоятельствах Петр Столыпин умер от инфаркта четыре года тому?..
— Конечно, Катюша, — он не спросил зачем-почему. Захочет сама расскажет, не рас-скажет — значит неважно. Нежно коснувшись губами ее волос, он пошел к двери.
Катерина вернулась к столу, отперла ящик, где лежала фотография Анны.
«Точно, — с облегчением сказала Дображанская дивану-модерн. — Я вспомнила, где я тебе видела...»

Глава, в которой мы идем на вечерницы

— Держись, сейчас такое увидишь...
Акнир щелкнула пальцами.
Даша едва не вскрикнула — мимо ехал допотопный советский троллейбус. Желто-красный, округлый, он впечатлил ее куда больше чем холод и снег, — зима, мигом скользнув-шая под тонкую рясу, запорошившая взгляд. Мир туманило белое крошево.
— Мы что, в Настоящем? Предупреждать надо!
Встреча со временем, которую она упрямо оттягивала, отнюдь не обрадовала, скорее обременила ее.
— Мы ж не переоделись, — возразила она нежеланному веку, хотя неуместность наряда не волновала Чуб сроду.
— Зачем? — хмыкнула младшая инокиня. — Монашки и в Африке, и в ХХ веке — мо-нашки.
— В ХХ? — поймала информацию Даша. — Значит, мы не к моей маме идем? — Ей враз полегчало.
— Не бойся, — Акнир подняла руку и шагнула на проезжую часть, чтоб остановить по-путку. — Мы идем к моей.
Чуб не судилось почувствовать зиму, ее бросило в жар — из огня да в полымя.
— Не боятся? — поразилась абсурдному предложенью она. — А что твоя мама скажет, когда нас вместе увидит? Она ж нас на месте убьет!
— Она нас не узнает. Мы еще не родились. Сейчас 1972 год.
Чуб посмотрела направо и не увидела там ни нового памятника Княгине Ольге, ни древ-него Михайловского монастыря — белая горка Владимира была девственно чистой, ничто не заслоняло язычески-прекрасный пейзаж — белый скованный льдом Днепр и противоположный берег. Мимо шла барышня в приталенном пальто и сапогах на массивных квадратных каблуках. Ее сопровождал гражданин в подстреленном пальтишке и шапке-пыжике. Спутник нес в руках почти бесценный, перевязанный бантом «Киевский торт» в круглой коробке с каштаном.
Рядом с Акнир остановилась прикатившая еще из 60-х допотопная «волга» с оленем на капоте. Судя по взгляду, водителя остановило сугубо любопытство — в Городе, где оставшиеся в живых церкви и монастыри величали историческими заповедниками, монашенки, голосующие на дороге, встречались реже, чем Деды Морозы.
— Подбрось к Щекавице, — вежливо поименовала Акнир Лысую Гору. — Через Глы-бочицкую. Дальше я покажу. — Девчонка и не пыталась корчить черницу. Откуда водиле — дитю атеизма — знать, как ведут себя настоящие инокини? — Тебе там понравится, — пообе-щала она Даше Чуб, — ты ж любишь маскарады.
— А мы че, в общежитие театрального едем? — оживилась та. — Я знаю этот прикол. Его построили на Лысой Горе.
— Все верно. Но нам не туда...
Водитель включил радио. Под бодрую песню Кола Бельды

Мы поедем, мы помчимся на оленях утром ранним
И отчаянно ворвемся прямо в снежную зарю

оленья «волга» промчалась по Большой Житомирской, Артема, свернула на Глибочиц-кой, повернула...
И Город выкинул штуку, какую выкидывает по сей день, поражая непосвященных в свои тайны.

******
Признайтесь, случалось ли с вами такое? Идя по знакомой, исхоженной киевской улице, обросшей привычными хрущевками, панельками, сталинками, химчистками и магазинами, вы вдруг сворачиваете на примкнувшую к вашей знакомой — незнакомую, загадочную узкую улоч-ку... И, пройдя метров сто, останавливаетесь, испытывая мистический страх горожанина, поте-рявшего Город.
Привычный и безопасный Киев исчезает. Вы, коренной киевлянин, минуту тому прогу-ливающийся по центру столицы, вдруг оказываетесь где-то за городом. Приметы цивилизации пропадают. (Где вы высотки, почта, химчистка, супермаркет? Были ли вы?) Заманившая вас улочка петляет змеиным зигзагом — то скручивается в клубок, то круто падает вниз или устрем-ляется вверх, в обросшую непроглядною чащей безвестность. Дорога сужается, с двух сторон на вас наступают кусты и деревья. И лишь за одним из них вдруг проглянет дощатый забор крохот-ной хатки. Кто там живет? Кто может жить в теремке на Лысой Горе?
— Здесь остановите, — наказала Акнир владельцу оленьей «волги». — Сколько с нас?
— Да нисколько, — ответил тот, все еще перемалывая экзотическую встречу с мона-шенками и за время пути так и не успев обрести какого-либо четкого отношения к ним. — Грех, наверное, с вас деньги брать, — предположил он без особой уверенности. — Скажите, — спро-сил мужчина поспешно, — а Бог есть?
— А куда он денется-то? — пожала плечами ведьма, выбираясь из машины. — Благода-рю, — пальцы чароплетки слегка пошевелились в прощальном привете, и Даша поняла, «благо дарю» в устах Акнир — не пустые слова.
— И че ты подарила ему?
— Немного удачи, — усмехнулась ведьма. — Смешно... Теперь он точно поверит, что встреча с людьми вашего Бога несет благодать.
— Кстати, с праздником вас!... — крикнул внезапно повеселевший водитель, отъезжая.
Чуб хотела спросить, а какой нынче праздник, но замерла на полуметровом и скользком тротуаре, держась рукой за замерзшую черную ветку вишни.
— Ну, просто Гоголь какой-то! — восторженно изрекла она.
Узчайшая, улегшаяся под углом 30 градусов улица была надежно спрятана между двумя высокими холмами — двумя материнскими грудями Лысой Горы — Хоревицей и Щекавицей, нависающими с обеих сторон до самого неба. Киев, улегшийся на сотне гор и холмов, состоя-щий из бесконечных перепадов высот, имел множество таких тайников. И «волга» с оленем при-везла их в, укрывшуюся в самом сердце Подола, архаичную деревушку, уставленную крохотны-ми дореволюционным домиками с деревянной резьбой. Снег лежал на крышах полуметровым слоем, из труб шел дым. Но особенно Дашу поразили большие костры, горевшие едва ли не в каждом дворе.
— Здесь твоя мама жила? — Чуб тщетно старалась поверить, что внизу, в каких-то ста метрах от них, звенят трамваи и семенят смешные троллейбусы.
— Нет, здесь у нас вечерницы. Я тоже хожу сюда. И мама ходила, и бабка...
— Вечерницы? Землепотрясно! Прям как в селе? — Землепотрясная повертела головой.
Слово «как» было вряд ли уместно — она впрямь оказалась посреди классики Гоголя «Ночь перед Рождеством». Не сумев развернуться, неуместная в классической повести, машина, деловито рыча, попятилась и благополучно исчезла. Серые сумерки прорисовали пейзаж — сде-лав его черно-белым, как на дореволюционной открытке. Только оранжевое пламя костров стало еще ярче... И Дашу накрыло приятно-тревожное девичье нетерпение, предчувствие праздника — будто шестнадцатилетняя ведьма-подружка вернула и ей ее лихое шестнадцатилетнее, щекочу-щее ожидание взрослых приключений.
— А это че? — указала она на ближайший костер.
— Родителей греем. Землю греем, чтоб предков на том свете согреть.
— Это ваша традиция?
— Это наша традиция. Возможно, твой прадед поступал точно так же. Конечно, если он жил на Земле. Горожане забыли про Мать. Но те, кто живет на ней, всегда помнили, кто их поит и кормит.
— А какая у нас легенда? Че мне врать на вечерницах? Сказать, что я — тоже ведьма?
— Тсс-ы, — Акнир приложила палец к губам и, оторвав Дашу от дерева, потащила к ка-литке. — Она может наябедничать маме! Она ж ее с детства знает...
— Кто? Кого?
— Вишня... Мою мать. Видишь, смеркается, — объяснила Акнир. — Этой ночью все кусты и деревья понимают людскую речь, а животные могут говорить по-людски...
— И Пуфик тоже заговорит сегодня опять? — взбудоражилась Даша.
— Одной тебе придется молчать. — Палец Акнир вновь перечеркнул губы. — Запомни. Говори, что угодно — только не ври моей матери. Она неправду сразу сечет.
— Так что же мне говорить, если врать нельзя? — не поняла ее Чуб.
— Вот и я о том — лучше не говори ничего.